Картина "Я твоя боль"

я жду, когда настанет утро…
и город, захлебнувшись в шуме,
заставит нас ежеминутно
решать все без раздумий…

и мы, метаясь в клетке этой,
решим, что видно будет проще
забыть что могут быть рассветы
нам продолженьем ночи.

что в этой жизненной трясине
погрязать легко, а вот любить сложней…
мы стали быть с тобой отныне.
все сразу, сей же час и поскорей.

но если верить этой тихой ночи,
в которой мы останемся вдвоем,
наш город не исполнит полномочий
и утром мы впервые заживем.

Картина "Я буду скучать"

мы кормили с рук белочек,
глазками убитых девочек
белочки смотрели радостно…
было на душе гадостно.
девочки мои нерожденные
буддой в белочек облаченные
прыгайте ко мне через камушки,
нет у вас больше мамушки…
нет у вас больше бабушки,
нет у вас больше дедушки…
спрятались все под камушки,
стали они соседушки…
белочки мои огнегривые…
скоро придут говорливые
мальчики-одуванчики…
будут тянуть свои пальчики
к вам мои нежные девочки…
вы их не слушайтесь деточки,
не выходите из леса
в мир, где снуют из железа
порабащенные папы.

Картина "Одиночество"

амур мура-
шки вдоль спины…
любит мы все обречены.
кто в первый раз, а кто в десятый…
…курки, родная, взведены…
упал твой вечно конопатый.
амур…
его ты подберешь,
напоишь взглядом, отогреешь
и вместе с ним на эшафот пойдешь.
ты по другому не умеешь.
прости, мурло избранник твой…
он зверь, он бьется головой
о стены мира. трердолоб.
кто любит, тот обычно мертв
для тех, кто рядом…
он ищет рай с цветушим садом.

незнакомый город успокоил душу…
я иду и чувствую, что в нем
ход привычный жизни не нарушу.
незнакомый адрес, незнакомый дом.
только в комнате твоей привычно взору
каждый диск и каждой книги том.
чувствую шаги по коридору –
друг пришел. единственный. живем.
в незнакомой комнате на полке
прошлое. беру фотоальбом.
и звучит внутри твой голос звонкий.
может, вместе все же попоем?
незнакомый город он роднее,
чем другие тысячи. здесь ты.
в незнакомом городе взрослеют
наши с тобой детские мечты.

Из фотосессии "ОСЕНИло..."

ветер
твоими кудрями
бредит…
под капюшон и никто не заметит…
давай заплету
/мы с тобой еще дети…/
косичку…
никто не ответит.
открыли страничку,
подбросили птичку…
все… думали, будет… но…
ветер…
никто не ответит.

/ветер – лохматый сеттер/

Да не оскудеет рука берущего...

мир одиночества –
всего лишь часть пророчества,
в котором бьется мое детство и отрочество
о стены лицемерного уродства…
/долби его, в нем нету с нами сходства /
терзаться в комнате, ожидая телефонного звонка
было привычнее, чем гадить в унитаз…
мне в школе не хватало маленького ярлычка
с надписью несложной: «пидарас».
/что же не приклеили?
тьфу на вас…/

я рисую бабочек на теле…
стало одиноко мне…
если хватит акварели
нарисую на /твоей/ спине
целую поляну васильков…
/не пугайся, это называется любовь/

бабочки в нектаре…
в покрывале
перепутанные души и сердца…
-знаешь, твоя дочка так похожа на отца…
/пыльца/

я примеряю к себе города, словно джинсы на рынке.
только купив понимаю, что этот фасон
лучше смотрелся, увы, на рекламной картинке…
джинсы снимаю… и снова из города вон…
молча залезу на верхнюю полку плацкарта,
множит березу в глазах протяженность окна…
осень пришла, нам осталось немного до старта
ждет, застилая скамейки листвой мне, она…

закурил…
убил свои легкие…
жалкие люди
стирали помаду с кожей…
боже…
как она может
мутировать в желтое?
позже
я сидел дома:
четыре стены
наклонились ко мне, чтобы слушать,
настроив на шепот огромные уши…
по комнате плавали мертвые души.
/кликуши/

сойдется клином,
переменится с рассветом
и все вернется на круги своя.
закончит жизнь холодным пистолетом
осенняя заря…
снежинки-пули плоть ее разрежут,
и в брюхе осени встревожится листва.
я буду жить…
/мне снова люди брешут/.
я не смогу, когда она мертва…